Эмиль из Леннеберги

Он мигом запер дверь и помчался домой, напевая на ходу:

Закрыл на защелку, закрыл на защелку, закрыл почти каждую дверь!

Папа Эмиля, находившийся как раз в Триссевой будке, услыхал его весе- лую песенку и испугался. Он рванулся вперед и попытался открыть дверь. Но она и в самом деле была закрыта, и папа завопил:

- Эмиль!

Но Эмиль уже успел далеко убежать, и к тому же он так самозабвенно распевал свою песенку "Закрыл на защелку...", что ничего не слышал.

Бедный папа! Он так рассердился, что в нем все заклокотало. Ну слы- ханное ли дело! Да и как он вообще выберется отсюда? Он дико забарабанил в дверь, он бил и колотил кулаками, но что толку? Тогда он начал пинать дверь ногами. Он так барабанил по двери, что у него свело пальцы. Но этот Триссе знал свое дело - добротно сделанная дверь ничуть не пода- лась. Папа Эмиля свирепел все больше и больше. В поисках складного ножа он начал выворачивать карманы. "Хоть бы удалось сделать щелку в дверях, - подумал он, - такую, чтобы просунуть в нее кончик ножа и отодвинуть задвижку". Но складной нож лежал в кармане его рабочих брюк, а сегодня на нем ведь был праздничный костюм. Папа долго стоял, шипя от злости. Нет, ругаться он не ругался, ведь он был церковный староста - человек почтенный. Но он прошипел множество нелестных слов об Эмиле и об этом самом Триссе, который не вырубил даже настоящего окна в будке, а лишь небольшое узкое оконце высоко над дверью. Папа Эмиля злобно поглядел на крошечное оконце, потом еще несколько раз сильно пнул дверь ногой и уселся в ожидании.

В Триссевой будке было целых три сиденья, и на одно из них он и опус- тился. Папа сидел, скрежеща зубами от бешенства, и нетерпеливо ждал то- го, у кого появится нужда в Триссевой будке.

"Но мне его жаль, потому что первого, кто войдет сюда, я убью", - кровожадно подумал он. И это в самом деле было несправедливо и не очень хорошо со стороны папы. Но ведь надо учесть, что он был очень зол.

Над Триссевой будкой сгустилась тьма; папа Эмиля все сидел и ждал, но никто не приходил. Он слышал, как по крыше забарабанил дождь, и в будке стало еще мрачнее.

Папа Эмиля злился все больше и больше. Нет, в самом деле, почему он должен сидеть здесь в темноте и одиночестве, пока все остальные наслаж- даются светом, веселятся и пируют за его счет! Этому надо положить ко- нец, он должен выбраться отсюда. Выбраться! Пусть даже через оконце над дверью!

- Потому что я уже по-настоящему разозлился, - громко сказал папа и поднялся.

В Триссевой будке стоял ящик со старыми газетами. Папа Эмиля присло- нил его к двери, затем забрался на него. "Да, здесь не очень высоко", - подумал он. Маленькую раму папа снял без труда, а потом, высунув голову через оконце, стал смотреть, не идет ли кто-нибудь, чтобы позвать на по- мощь.

Никого не было видно, но зато ему на затылок со страшной силой обру- шился проливной дождь. Вода просочилась за воротник рубашки, и это было не очень-то приятно. Но ничто не могло остановить папу - даже всемирный потоп, он должен был выбраться отсюда.

С большим трудом протиснул он сквозь оконце руки и плечи, а потом стал потихоньку продвигаться вперед.

"Если разозлиться как следует, дело пойдет", - подумал он. Но тут как раз и застопорило. Вконец застопорило. Папа Эмиля так застрял в тесном оконце, что лицо его посинело, он размахивал руками и ногами, но ему удалось лишь опрокинуть ящик. И теперь он висел безо всякой опоры и не мог продвинуться ни назад, ни вперед. Бедняга! Что может сделать церков- ный староста, когда одна часть его туловища мокнет под проливным дождем, а другая висит в отхожем месте? Звать на помощь? Нет, он этого не сдела- ет! Не сделает, потому что знает леннебержцев: если эта история станет известна в приходе, поднимется такой хохот, который не смолкнет до тех пор, пока во всей Леннеберге и даже во всем Смоланде останется хоть одна живая душа. Нет, звать на помощь он не будет!

Между тем Эмиль, вернувшись домой радостный и довольный, делал все, что в его силах, чтобы развлечь маленькую Иду. Ей было до смерти скучно на домашнем экзамене, поэтому он вышел вместе с ней в сени и они стали помогать ДРУГ Другу примерять галоши. В сенях стояли длинные ряды галош, больших и маленьких. Ида хихикала от восторга, когда Эмиль важно расха- живал в галошах пастора и бормотал "таким образом" и "помимо того", точь-в-точь как пастор. Под конец все галоши оказались разбросанными, и Эмиль, аккуратный, как всегда, собрал их в кучу на полу, так что в сенях выросла целая гора галош.

Потом Эмиль вдруг вспомнил про Заморыша, которому дал обещание при- нести чего-нибудь на ужин. Завернув на кухню, он наскреб немного объед- ков и с банкой в одной руке и с фонарем в другой вышел в дождь и темно- ту, чтобы подкормить немного поросенка.

И тут, ой, я содрогаюсь, когда думаю об этом! И тут он увидел своего отца! А отец увидел его. Ой-ой-ой, вот как иногда бывает!

- Беги... за... Альфредом, - прошипел папа. - И скажи ему - пусть захватит с собой килограмм динамита, и пусть эта проклятая Триссева буд- ка сровняется с землей!

Эмиль сбегал за Альфредом, и тот явился, но не с динамитом - этого, вероятно, папа всерьез и не думал, - ас пилой. Да, папу Эмиля необходимо было выпилить, иначе освободить его было невозможно.

Пока Альфред пилил, Эмиль, взобравшись на маленькую лесенку, в страхе и тоске держал зонтик над своим бедным папой, чтобы его не мочил дождь. Ты, конечно, понимаешь, что Эмилю было не очень весело на этой лесенке: ведь папа непрерывно шипел под зонтиком и говорил о том, что он сделает с Эмилем, как только освободится. Он даже ни капельки не был благодарен Эмилю за его заботу о нем. Что пользы от этого зонтика, раз он все равно промок и теперь простудится и схватит воспаление легких. "Это уж точно", - подумал Эмиль, но сказал другое:

- Не-ет, ты не простудишься, ведь главное, чтобы ноги были сухие.

Альфред поддержал мальчика:

- Верно, главное, чтобы ноги были сухие!

А ноги у папы и в самом деле были сухие - этого отрицать нельзя. Но все равно он был вне себя, и Эмиль страшился той минуты, когда папа ос- вободится.

Альфред пилил так ретиво, что только опилки летели, а Эмиль был все время настороже. В тот миг, когда Альфред кончил пилить, а папа Эмиля тяжело бухнулся на пол, в тот самый миг Эмиль отшвырнул зонтик и кинулся во всю прыть в столярную. Он ворвался туда и успел накинуть крючок преж- де, чем подоспел папа. А папа его, наверное, устал стучаться в запертые двери.