Джельсомино в Стране Лжецов

то носами он, должно быть, чувствует в три раза сильнее все запахи мира.

- О, это целая история, - промолвил Бананито. - Когда он поручил мне написать его портрет, то поставил непременное условие, чтобы я нарисовал его обязательно с тремя носами. Мы спорили с ним до бесконечности. Я хотел нарисовать его с одним носом, как и подобает. Потом я предложил ему в крайнем случае сойтись на двух носах. Но он заупрямился. Или три носа, или не надо вовсе никакого портрета. Пришлось согласиться с заказчиком. Видите, что получилось? Какое-то страшилище, которым впору пугать капризных детей.

- А эта лошадь, - спросил Джельсомино, указывая на другую картину в мастерской, - она тоже придворная?

- Лошадь? Разве вы не видите, что на картине изображена корова?

Джельсомино почесал за ухом.

- Может быть. Но мне все же сдается, что это лошадь. Вернее, она скорее бы походила на лошадь, будь у нее четыре ноги. А я насчитал целых тринадцать. Тринадцати ног вполне хватило бы, чтобы нарисовать три лошади, да еще одна нога осталась бы про запас.

- Но у коров тринадцать ног, - заспорил Бананито. - Это известно каждому школьнику.

Джельсомино и Хромоножка, вздохнув, переглянулись и прочли в глазах друг у друга одну и ту же мысль: "Если бы это была кошка-врунишка, мы смогли бы научить ее мяукать. А вот как научить уму-разуму несчастного живописца?" - По-моему, - сказал Джельсомино, - картина стала бы еще красивее, если убрать у лошади несколько ног.

- Еще чего! Вы хотите, чтоб я стал посмешищем для всех, а критики, которые пишут статьи об искусстве, предложили бы упрятать меня в сумасшедший дом? Теперь я вспомнил, зачем мне понадобился нож. Я решил изрезать на мелкие кусочки все свои картины, и ничто меня уже не в силах остановить.

Художник с ножом в руке решительно подошел к картине, на которой в неописуемом беспорядке красовались тринадцать ног у лошади, именуемой автором коровой. С грозным видом он поднял руку, чтобы нанести первый удар, но остановился, словно передумав.

- Труд стольких месяцев! - вздохнул он. - Как тяжело уничтожать картину собственными руками.

- Вот слова, достойные мудреца, - сказала Хромоножка. - Когда я заведу себе записную книжку, то непременно запишу их туда на память. Но прежде чем изрезать картину на куски, не лучше ли вам прислушаться к доброму совету Джельсомино?

- Ну конечно! - воскликнул Бананито. - Что я теряю? Порезать картину я всегда успею.

И он ловко соскоблил ножом часть краски, пока не исчезли пять из тринадцати ног.

- Мне кажется, что картина стала значительно лучше, - подбадривал художника Джельсомино.

- Тринадцать минус пять будет восемь, - заметила Кошка-хромоножка. - Если бы на картине были изображены две лошади - извините, пожалуйста, я хотела сказать, две коровы, - то восемь ног было бы в самый раз.

- Так что же, стереть еще, пожалуй? - спросил Бананито. И, не дожидаясь ответа, он соскоблил ножом еще пару ног.

- Горячо... горячо!.. - радостно воскликнула Кошка. - Мы почти у цели.

- Ну, как теперь?

- Оставьте пока четыре ноги, а там мы посмотрим, что из всего этого получится.

Когда на картине осталось наконец четыре ноги, в комнате неожиданно послышалось радостное ржание, и в тот же миг с полотна на пол спрыгнула лошадь и прошлась легкой рысью по мастерской.

- Уф, как здорово! Я начинаю себя чувствовать гораздо лучше, чем на картине, где мне было так тесно и неудобно.

Пройдясь перед зеркалом, висевшим в оправе на стене, она оглядела себя с ног до головы и удовлетворенно заржала:

- Какая красивая лошадь! Я действительно выгляжу хорошо! Синьоры, не знаю, как и чем вас отблагодарить. Если вам представится случай побывать в моих краях, я вас с удовольствием покатаю.

- В каких таких краях? Эй, стой, остановись! - закричал Бананито.

Но лошадь уже была за дверью на лестничной площадке. Послышался цокот четырех ее копыт, когда она вприпрыжку спускалась с этажа на этаж, и вскоре наши друзья смогли увидеть из окон, как гордое животное пересекло переулок и стремительно удаляется, торопясь поскорее покинуть пределы города.

Бананито покрылся испариной от волнения.

- В конце концов, - произнес он, немного придя в себя, - это действительно была лошадь. Раз она сама себя так назвала, я должен ей верить. Подумать только, что в школе, показывая ее на картинке, меня учили произносить букву "к". Ко-ро-ва!

- Дальше, дальше, - мяукала Кошка-хромоножка, охваченная нетерпением, - перейдем теперь к другой картине.

Бананито подошел к верблюду со множеством горбов. Их было столько, что они напоминали барханы в пустыне. Художник принялся соскабливать эти горбы, и наконец их осталось только два.

- Я вижу, что-то начинает получаться, - говорил он, лихорадочно работая. - Пожалуй, и эта картина вовсе уж не так дурна. Как вы полагаете, она тоже оживет в конце концов?

- Да, если будет достаточно красива и правдива, - сказал ему в ответ Джельсомино.

Но ничего не произошло. Верблюд невозмутимо и равнодушно оставался на холсте, как будто для него ничего не изменилось.

- Хвосты! - закричала вдруг Кошка-хромоножка. - У него их три! Хватит на целое верблюжье семейство.

Когда лишние хвосты исчезли, верблюд величаво сошел с холста, облегченно вздохнул и бросил благодарный взгляд в сторону Кошки-хромоножки.

- Как хорошо, любезнейшая, что вы напомнили про хвосты! Я рисковал навсегда остаться на этом чердаке. Не знаете ли, где тут поблизости располагается пустыня?

- Одна в центре города, - сказал Бананито, - это так называемая городская пустыня. Но в это время она закрыта.

- Мастер имеет в виду городской сад, - объяснила верблюду Кошка-хромоножка. - Настоящие пустыни находятся не ближе, чем за две-три тысячи километров отсюда. Но постарайся не попасться на глаза здешней полиции, иначе тебя упрячут в зоопарк.

Прежде чем уйти, верблюд также посмотрелся в зеркало и нашел, что он красив. Вскоре он легкой рысью пересек переулок. Увидевший его ночной сторож не поверил своим глазам и принялся сильно щипать себя, чтобы проснуться.

- Видать, старею я, - решил он, когда верблюд скрылся за поворотом, - раз засыпаю во время дежурства и мне снится, будто я в Африке. Нужно быть внимательнее, а то меня уволят.

А Бананито продолжал действовать, и теперь его не остановила бы ни угроза смерти, ни анонимное письмо. Он бросался от одной картины к другой, соскабливая ножом лишние детали и радостно крича:

-