Крылатые шлемы

-- С этими словами Пак ловко выпрыгнул из-за бревна. -- Я и так ничего не понимаю, -- сказала Юна, -- но мне нравится слушать про этих маленьких пиктов. -- А я не могу понять одного, -- сказал Дан. -- Как Максим мог знать про пиктов абсолютно все, если он был в Галлии? -- Тот, кто провозглашает себя императором, должен знать все про всех, -- ответил Парнезий. -- Именно эти слова услышали мы из уст самого императора сразу же после игр. -- Игр? Каких игр? -- спросил Дан. Парнезий решительно вытянул вперед сжатую в кулак руку так, что большой палец был направлен вниз [*43] -- Гладиаторских! Вот каких! -- ответил он. -- Когда император Максим совершенно неожиданно высадился на восточном конце Стены, в Сегедунуме, в его честь устроили двухдневные гладиаторские игры. Да, через день после нашей с ним тайной встречи уже проводились игры в его честь. Максим шел на отчаянный риск: ведь он подвергался большей опасности, чем те бедняги на песчаной арене. Это раньше легионеры и пикнуть не смели в присутствии императора. Иное дело мы! Когда носилки с императором медленно двигались сквозь толпу, дружные крики сливались в единый гул, и этот гул катился с востока на запад вместе с носилками. Солдаты вокруг шумели, дурачились, что-то просили и требовали -- больше платить, перевести их в другое место, -- словом, все, что могло прийти в их сумасбродные головы. Носилки качались над толпой, как лодка на волнах; иногда они как бы проваливались и ныряли, и всем уже начинало казаться, что они больше не появятся, но каждый раз они поднимались снова. -- У Парнезия по лицу пробежала дрожь. -- Так они были недовольны им? -- спросил Дан. -- Так же довольны, как волки в клетке, когда среди них появляется укротитель. Если бы он хоть на мгновение испугался, если бы он хоть на мгновение отвел глаза, в тот же час на Стене был бы провозглашен другой император. Разве это было не так, Фавн? -- Да, было именно так. И так будет всегда с теми, кто хочет власти, -- ответил Пак. -- Поздно вечером за нами пришел гонец Максима, и мы с Пертинаксом последовали в храм Победы, где император расположился рядом с Рутилианусом, Генералом Стены. Я едва был знаком с генералом, но он всегда давал мне разрешение, когда я хотел отправиться к пиктам на охоту. Он был страшный обжора, держал пять поваров из Азии и происходил из семьи, верившей в оракулы [*44]. Войдя, мы сразу почувствовали восхитительные запахи обеда, но столы были пусты. Рутилианус, похрапывая, лежал на своем ложе. Максим сидел в стороне среди вороха бумаг. Двери за нами бесшумно закрылись. "Вот эти люди", -- сказал Максим генералу, которому долго пришлось тереть больными подагрическими пальцами уголки глаз, прежде чем они открылись. Он, словно рыба, тупо уставился на нас. "Я их запомню, Цезарь [*45] ", -- сказал Рутилианус. "Прекрасно! А теперь слушай! Ты не будешь перемещать ни одного легионера, ни одного орудия на Стене по собственной воле. Без их разрешения ты можешь только есть, и ничего больше. Они будут твоей головой и руками. Ты сам -- только животом". "Как угодно моему Цезарю, -- проворчал старик. -- Если мое жалованье и доходы не будут урезаны, ты можешь делать моим начальником хоть кого угодно. О бедный Рим! Несчастный Рим!" Потом он повернулся на бок и заснул. "С ним все ясно, -- сказал Максим. -- Перейдем же теперь к нашим вопросам". Он развернул полные списки легионеров и припасов на Стене. Здесь значились абсолютно все, даже те, кто в этот день лежал в башне Гунно, в больнице. О, сердце мое даже застонало, когда перо Максима вычеркивало для отправки в Галлию один за другим наши лучшие, то есть наименее распущенные отряды. Он забрал обе скифские [*46] башни, две башни вспомогательных войск из Северной Британии, две нумидийские когорты, всех даков и половину белгов [*47]. Было похоже, что орел расклевывает мертвое тело. "Так, а сколько у вас катапульт?" -- Максим взялся за новый лист, но Пертинакс придавил его ладонью. "Нет, Цезарь, -- сказал он. -- Не надо заходить слишком далеко, испытывая терпение богов. Бери либо людей, либо машины, но не то и другое вместе. Иначе мы отказываемся". -- Машины? Какие? -- спросила Юна. -- На Стене стояли катапульты -- огромные машины вышиной сорок футов, которые метали каменные глыбы или железные стрелы. Ничто не могло устоять против них! В конце концов Максим оставил нам катапульты, но зато взял безо всякой жалости половину всех солдат. Когда он закончил и свернул списки, то от наших легионов осталась лишь оболочка! "Привет тебе, Цезарь! Мы, идущие на смерть, приветствуем тебя! -- смеясь продекламировал Пертинакс слова гладиаторов. -- Врагу стоит сейчас только облокотиться о Стену, и она закачается". "Дайте мне только те три года, о которых говорил Алло, -- ответил Максим, -- ив вашем распоряжении на Стене будет двадцать тысяч солдат. Но сейчас мы идем на риск -- мы бросаем вызов богам и в нашей игре на кон поставлены Британия, Галлия и, возможно, Рим. Согласны ли вы играть на моей стороне?" "Мы будем играть, Цезарь!" -- ответил я. Никогда еще не видел я такого человека! "Хорошо, -- ответил Максим. -- Завтра перед войсками я провозглашу вас Капитанами Стены". И мы вышли в ночь, где при свете луны все приводилось в порядок после игр. На верху Стены возвышалась статуя Великого Рима. Ее шлем блистал от инея, а копье указывало на полярную звезду. По миганию костров можно было определить ряд сторожевых башен, а темные громады катапульт выстраивались в линию, исчезавшую где-то вдали. Все эти предметы были до скуки знакомы, но все же в ту ночь они выглядели как-то необычно, -- ведь мы знали, что утром должны стать их хозяевами. Солдаты восприняли известие спокойно. Заботы начались позднее, когда Максим увел половину всех легионов и нам пришлось раздвигаться и заполнять опустевшие башни, когда жители стали жаловаться, что торговля приходит в упадок, да вдобавок задули осенние ветры -- вот когда для нас двоих наступили черные дни. Пертинакс был в таких случаях для меня даже больше, чем просто правой рукой. Он ведь родился и вырос в знатной галльской семье и поэтому знал, как обращаться к разным людям -- и к центуриону, родившемуся в Риме, и к этим отбросам из Третьего легиона -- ливийцам [*48]. С каждым он говорил, как с человеком, равным ему по благородству. Я так ясно видел, сколько нам еще надо сделать, что забыл: не только люди определяют исход событий. Это была ошибка. Пикты меня не пугали, по крайней мере в тот год, но Алло предупредил меня, что Крылатые Шлемы скоро нападут с моря на нашу Стену, чтобы показать им, пиктам, насколько мы слабы.