Ребёнок из теста

— Человек даже топором не бьет по камню, а ты ударяешь по нему своим посохом. Что случилось, почему ты так льешь слезы?

Кельоглан закрыл глаза и заговорил:

— Не спрашивай, почтенный пастух, не спрашивай. Чытчытыл-бей упал в кувшин с молоком. И вот плачу я, что могу остаться без бея, без эфенди. Молоко вылилось на пол: плачу я, что останусь без сливок и молока. Хылы и Дьшы рвут на себе волосы—плачу я, что задумают они и со мной такое проделать... Стоны соловья зажгли горы и камни — плачу, как бы не перекинулся огонь на наши поля... Роза утеряла свой цвет и запах — плачу я, что к празднику не достану розового масла... У серебристого тополя осыпались листья, засохли ветки — плачу я, что не укроюсь больше в его тени... Из пастушьего источника бьет не вода, а кровь — плачу я, что не попробую теперь студеной чистой

воды. Видишь, сколько бед упало на мою голову. Если не мне, то кому же плакать?

Так говорил Кельоглан. Услышав его речь, пастух сказал:

— Эй, Кельоглан! Тебе ли плакать! Подумай-ка, ведь не о других ты печалишься, а только о себе, о себе самом. «Ах, вдруг останусь без масла, без сливок, ах, вдруг останусь без рук, без ног!»

Услышав его слова, Кельоглан почесал свой плешивый

затылок:

— А ведь верно ты говоришь, пастух! И чего это я своих слез не жалел? Не такое уж у меня горе, чтобы плакать самому и ждать, чтобы еще кто-то меня оплакивал. Я не привык лить в долг свои слезы. Если есть у человека ногти, то он должен чесать только свою голову. Если есть у него глаза, то плакать он должен только из-за своих печалей. Ведь в этом мире нет конца чужим горестям...

Пастух покачал головой:

— Ах, Кельоглан, много ты наговорил, да все не к месту! Если бы было по твоим словам, разве чужие печалились бы так о Чыт-чытыл-бее? А ты, коли считаешь себя человеком, будь совестливым, не отделяйся от людей, и плачь с ними вместе, и смейся с ними. А коли ты еще и джигит, то построй дом для тех, кто утомился в пути. Ведь мир изменяют только руки добрых людей!

Так сказал пастух. Но когда Кельоглан повернулся, то не увидел ни пастуха, ни стада...

Ударил он тогда себя по лбу и присел на камень у источника: сидит и думает о речах пастуха, и о своих глазах, которые так плохо видели, думает.

Тут он сразу и вылечился от своей глупости; встал, пошел к дому Хылы и Дылы.

Те сидят, вдруг видят — открывается дверь, вбегает их Чыт-чытыл. Бросается целовать им руки, полы.

— Дай поцелую тебе руку, отец! — говорит он Хылы.

— Дай поцелую тебе руку, мать! — говорит он Дьшы. Потом уселся к ним на колени:

— Как же вы меня не узнали? Я Кельоглан, дитя каждой семьи. Но теперь буду только вашим сыном. Умру, где укажете, останусь, где велите!

Хылы и Дьшы не поверили своим глазам:

— О сын наш! Тебя нам послал сам Аллах.

Говорят так, обнимают и прижимают Кельоглана к сердцу. Затем Хылы сказал:

— Видишь, жена моя! Не я ли говорил тебе, что нужно во всем надеяться на всевышнего? Он нам послал такого сына, о котором мечтают все отцы и все матери. Пока мы будем живы, он нам поднесет воды, а умрем — похоронит нас с честью. Разве не такого ребенка хотели мы?

С того дня зажили они счастливо, ели, пили, достигли своих желаний.

С неба упало три яблока. Одно — тому, кто придумал и рассказал сказку, другое — тому, кто читал или слушал. Третье же яблоко я благословил и посвящаю теперь душе сына человеческого.