Нож и Белые Скалы

- все бесполезно.

-- Со Зверем давно покончено. Он ушел.

-- Как только появятся ягнята, он вернется снова. Уж я-то знаю. -- Человек осторожно ударил по камню, и осколки жалобно запели, разлетаясь в стороны.

-- Он не вернется. Сейчас дети могут целый день спокойно валяться на земле, и ничего с ними не случится.

-- А ты попробуй назвать Зверя его настоящим именем, тогда я, может, поверю.

-- Пожалуйста. -- Пак вскочил на ноги, сложил руки рупором и крикнул: -- Волк! Волк!

Сухие склоны лощины ответили эхом "воу, воу", очень похожим на лай Молодого Джима.

-- Ну что? Кого-нибудь видишь или слышишь? Никто не отзывается. Серого Пастуха больше нет. Бегающий Ночью удрал. Все волки ушли.

-- ЗдОрово! -- Человек вытер лоб, как будто ему было жарко. -- А кто их прогнал? Ты?

-- Этим занимались многие люди из многих стран на протяжении многих веков. Разве ты не был одним из них? -- спросил Пак.

Не говоря ни слова, человек распахнул одежду, сшитую из овечьих шкур, и показал свой бок, весь покрытый зарубцевавшимися шрамами. Ужасные белые вмятины усеивали и его руки от локтя до плеча.

-- Вижу, -- сказал Пак. -- Это следы Зверя. А чем ты с ним сражался?

-- Рукой, топором и копьем, как и наши отцы до нас.

-- Да? Тогда как же, -- спросил Пак, отдергивая темно-коричневую одежду человека, -- как у тебя оказалось вот это? Ну, показывай, показывай! -- И он протянул свою маленькую руку.

Человек медленно вытащил висевший у него на поясе длинный, темного железа нож, величиной чуть ли не с короткий меч, и, подышав на него, протянул рукояткой вперед Паку. Тот осторожно взял его, наклонив голову, тихонько провел пальцем от острия к рукоятке и, поднеся поближе, стал так пристально рассматривать, словно перед ним был часовой механизм.

-- Хорош! -- сказал он с неподдельным удивлением.

-- Еще бы. Его сделали Дети Ночи.

-- Да, вижу по стали. Интересно, чего он мог тебе стоить?

-- Вот чего! -- Человек поднес руку к щеке. Пак даже присвистнул, как скворец.

-- Клянусь Кольцами Меловых Скал! Так вот какую цену ты заплатил! Повернись к свету, чтобы я мог получше рассмотреть, и закрой глаз.

Он осторожно взял человека за подбородок, повернул его лицом к солнцу, и дети, сидевшие вверху на склоне, увидели, что на месте правого глаза у человека было одно только сморщенное веко. Пак быстро повернул человека обратно, и они оба снова сели.

-- Это было сделано ради овец. В овцах жизнь наших людей, -- сказал человек, словно оправдываясь. -- Разве я мог поступить иначе? Ты ж понимаешь, Робин.

Пак, дрожа от волнения, еле слышно вздохнул.

-- Возьми нож. Я слушаю.

Человек наклонил голову, с силой вонзил нож в землю и, пока тот еще дрожал, произнес:

-- Будь свидетелем, я говорю так, как все происходило. Нож и Белые Скалы, перед вами я говорю! Дотронься до ножа!

Пак положил руку на нож, и тот перестал дрожать. Дети чуть подались вперед.

-- Я принадлежу к народу, не знающему железа, я единственный сын жрицы [*81], которая посылает ветры плавающим по морям, -- начал он нараспев. -- Я -- Купивший Нож, я -- Защита Людей. Такие имена дали мне в этой стране Белых Скал, лежащей между лесом и морем.

-- Твоя страна была великой страной, и имена твои -- великими.

Человек с силой ударил себя в грудь:

-- Великие имена, которыми тебя величают, и песни, которые слагают в твою честь, -- это еще не все, что нужно человеку. Ему надо, чтоб у него был свой очаг, чтобы вокруг очага, ничего не боясь, сидели его дети и их мать вместе с ними.

-- Да, -- вздохнул Пак. -- Это, наверно, будет старая-престарая история.

-- Я мог греться и кормиться у любого очага, но на всем свете не было никого, кто бы разжег мой собственный очаг и приготовил мне еду. Я променял все это на Волшебный Нож, который я купил для избавления своего народа от Зверя. Человек не должен подчиняться Зверю. Разве я мог поступить иначе?

-- Понимаю. Знаю. Слушаю.

-- Когда я вырос и смог занять свое место среди пастухов, Зверь терзал страну, как кость в зубастой пасти. Он подкрадывался сзади, когда стада шли на водопой, он следил за ними у прудов. Во время стрижки овец он врывался в загоны прямо у нас под носом, и хотя мы кидали в него камнями, спокойно прогуливался меж пасущихся овец, выбирая себе жертву. Он подкрадывался по ночам в наши хижины и утаскивал младенцев прямо из материнских рук, он созывал своих собратьев и средь бела дня нападал на пастухов на открытых скалах. Но нет, он делал так совсем не всегда! В том-то и была его хитрость. Время от времени он уходил, чтобы мы о нем забыли. Год-другой мы его не видели, не слышали, не замечали. И вот когда наши стада начинали тучнеть, а пастухи переставали постоянно оглядываться, когда дети играли на открытых местах, а женщины ходили за водой поодиночке, опять и опять возвращался он -- Проклятье Скал, Бегающий Ночью, Серый Пастух -- этот Зверь, Зверь, Зверь!

Он только смеялся над нашими хрупкими стрелами и тупыми копьями. Он научился увертываться от удара каменного топора. Похоже, он даже знал, когда камень на нем был с трещиной. Часто это выяснялось только в тот момент, когда ты опускал топор на морду Зверя. Тогда -- хрясь! -- камень разваливается на куски, у тебя в руке остается только ручка от топора, а зубы Зверя уже впиваются тебе в бок! Я испытал это на себе. Или бывало еще так. По вечерам из-за росы, тумана или дождя жилы, которыми мы прикручивали наконечник копья к древку, ослабевали, несмотря на то что мы и держали их у себя под одеждой весь день, предохраняя от влаги. Хотя ты идешь один, ты так близко к дому, что решаешь остановиться и подтянуть провисшие жилы -- руками, зубами или какой-нибудь выброшенной морем деревяшкой. Ты наклоняешься -- и на тебе! Именно ради этой минуты Зверь крался за тобой по пятам с той минуты, как взошли звезды. Он страшно рычит -- рррр-уррр, -- в ответ из ложбины Нортона раздалось такое эхо, словно выла целая стая, -- прыгает тебе на плечи, стараясь добраться до горла, и, может статься, дальше твои овцы побегут уже без тебя. Ну ладно, сражаться со Зверем -- это еще куда ни шло, но видеть, что он, сражаясь с тобой, тебя же презирает -- это не менее больно, чем чувствовать, как его клыки вонзаются тебе в сердце. Скажи, почему так получается: человек хочет сделать так много, а может так мало?

-- Не знаю. Ты хотел сделать очень много?

-- Я хотел подчинить Зверя. Нельзя, чтобы Зверь был сильнее человека.