Пурпур

Торчащий из них толстый рей вверху каждой мачты был криво обрублен с обеих сторон и на срезах светлело что-то, словно кость, так что казалось – это обрубленные руки. И лики...

Эти бледные пятна в самом верху каждой мачты только напоминали человечьи лица, они могли быть бликом или чем-то налипшим на мачту, натянутой на неё жирной и бледной рыбьей кожей, и от этого становились ещё страшнее. И выражали они тошную, нечеловеческую муку.

Одна из «мачт» уже стояла вплотную к плывшему слева от главного кораблю, налегала всем своим мерзким телом на борт, пыталась зацепить и сломать своими «обрубками» мачту. Выстрелы ей ничуть не мешали. На корабле орали от ужаса, по палубе метались зёрна света.

Тяжёлое заклинание выпало в море изо рта адмирала, будто большая рыба, ударила чудовище и заставило его ненадолго податься назад. Очень ненадолго.

Яаков Длинный, как мешок, швырнул Толадато к подножию фок-мачты, потом кинулся, разбрасывая людей, к грот-мачте, обхватил её и застыл, что-то бормоча себе под нос. Толадато захрипел.

Протекли несколько минут чёрного времени, полного отчаяния и страха злой смерти. Вдруг на верхушках обеих мачт матово засияли белые пятна, похожие на лунный отсвет в зеркале. Два спокойных, светлых, глядящих внутрь себя лица с опущенными глазами, похожие на лица Толадато и Длинного, раскачивались, словно крошечные цветки на толстых, тёмных стеблях.

Адмирал уже стоял у руля, выворачивая его, будто отрывал кому-то голову, пел во весь голос, и скоро к нему присоединилась вцепившаяся кто во что горазд команда. Корабль спятившим дельфином прыгал по жирным, чёрным волнам, не он нёс мачты, они волокли его.

А в это время на правом корабле юный ученик Толадато Дього Коэн упрямо тыкал горящей жердиной в лохмотья хлещущей по кораблю «мачты». Огонь ей был нипочём, зато приправлявшие его слова заставляли отдёргиваться прочь в море. На заднем корабле ученик Длинного Дов, вполне оправдывавший размерами и силой своё имя**, умудрялся вполне ощутимо крушить топором ещё одно чудовище. Молча, сосредоточенно и страшно.

Корабль Адмирала вильнул немыслимым образом, почти встал на борт, и концы рей, ставших руками двух призрачных копий колдунов, разнесли в щепки две попавшиеся на пути «мачты». Адмирал едва успел выровнять судно, как ему пришлось приспособить его движение к новому выпаду, смявшему два страдальческих лика.

Корабль носился по кругу, похожий на бойцового петуха. Люди, много раз омытые кипящим потом преодолённого страха и ледяной забортной водой, устали до одури, руки их онемели, хриплые голоса отказывались даже хрипеть.

Прошла вечность, пока показалась зеленоватая луна. Бой был окончен.

***

- Никогда бы не подумал, святой отец, что вы можете что-то знать о подобных местах!

Монах пожал плечами. Капитан долго и внимательно разглядывал один из перстней на своей правой руке, потом с трудом содрал его с пальца и бросил за борт.

- Жертва морю? – поднял брови монах.

- Не знаю... Пусть не достанется этим тварям!

Монах меланхолично улыбнулся.

- И груз серебра я тоже приказал выкинуть за борт!

- Охота вам заниматься такими глупостями в последние часы своей жизни. И других заставлять.

Капитан пожал плечами.

- Тем более, я вас уверяю – найдут и поднимут со дна.

Молчание медленно и равнодушно прошлось по палубе.

- Серебро, молоко или живая вода, Сила Милости..., - задумчиво проговорил монах. – Для Куриэля всё это символы его веры, именно из-за них он за нами и гоняется. Скажите, вас утешает, что мы погибнем из-за символов чьей-то веры?

- Ничуть.

- А меня утешает...

- Он и за золотом тоже гоняется.

- Золото – это другая последовательность в его жизни: кровь, огонь, Сила Гнева, месть... ***

***

Когда на горизонте показались два корабля, Адмирал подошёл к коврику колдунов. Выглядел он смущённым.

- Длинный, я опять хочу тебя просить, хотя у меня нет такого права...

- А я скажу снова и снова, - встрял Толадато, цедя слова сквозь зубы, - у нас не турнир, мы пираты! Море – не место для благородных игр, дон Яаков.

Слово «дон» Толадато щедро полил самым отборным ядом.

- Оставь, - Яаков Длинный был явно доволен невысказанной просьбой, более того, очевидно, он её уже давно ждал. – Мне в радость любой поединок. Монах там единственный Знающий, так что ты, пожалуйста, не вмешивайся. Я сам. Один на один.

Куриэль покосился на сердито глядящего в море Толадато и стал бочком пробираться к себе на мостик.

***

Если это и был поединок, то поначалу изнуряюще-нудный: испанцы увидели вдали три корабля (видимо, задний отстал), которые некоторое время держались на виду, а затем отстали ещё два. Оставшееся судно, как утверждал монах, было кораблём самого Куриэля. С самого утра он шёл за ними как пришитый, но приблизиться не мог ни на волос, потому что монах сидел на корме на низкой скамеечке, бормотал себе под нос и лил что-то за борт из маленького, тёмного ковшика. От его ли шёпота, сам ли по себе, но ветер вдруг задёргался, став похожим на дразнящую быка тряпку, а волны заплескали в борта короткими, злобными и лишёнными ритма тычками.

В до одури синий, просоленный полдень святой отец сошёл с кормы, напился холодной воды и весело крикнул капитану:

- Всё, не могу его больше сдерживать!

И действительно, с этих пор корабль Куриэля стал медленно приближаться, хотя монах сразу же вернулся к своей ворожбе. Когда он подошёл на расстояние пушечного выстрела, монах встал, размял затекшие члены и, неспеша прошествовав к грот-мачте, плюхнулся прямо на голые доски, прислонившись к ней спиной.

- Как я понимаю, вы ничем больше не можете нам помочь, святой отец?

- Ну отчего же... Я продолжу свою битву и дальше, только переменю оружие.

Новая схватка также длилась мучительно долго. Ядра если и попадали, то лишь царапали борта, выстрелы из прочего оружия производили не больше эффекта, чем хлопушки. Пока монах вдруг медленно не завалился на бок, тихо стукнувшись головой о палубу. Капитан и несколько членов команды искосо поглядели на упавшего, но поднимать его не стали. В ту же минуту ядро разнесло рулевое колесо.

Никто так и не успел понять, откуда появились ещё три корабля, стремительно идущие на помощь главному судну. Стоявшие вдоль борта испанцы грозными голосами запели псалом, будто напоминая себе, пиратам и вообще всем, кто мог бы услышать, что Куриэль не берёт в плен подданных испанской короны, мстя за свой едва не состоявшийся костёр и за множество состоявшихся костров его друзей и близких.

В этот миг у синего неба и зеленовато-синего моря стал непереносимо зовущий вид, совершенно пустой и прозрачный, будто приглашающий пролететь их насквозь, и те кто догонял, и те, кто убегал, сразу забыли обо всём лишнем.